Книги/Достоевский «Подросток»,1875

Posted in books by
Я люблю читать с детства.Сейчас,перечитав относительно много всего,я все больше понимаю,что не уважаю и не признаю современную литературу и не спешу ее читать.Произведения 18-19 века — вот то что мне по душе.
Одна из книжек,принадлежащих к такой литературе — это удивительный роман Достоевского по названием»Подросток». Я не буду писать здесь рецензии,отзывы,проблематику и тд,я просто хочу сделать традицией здесь,в моем блоге писать о содержании книг в форме выписок-цитат.Все что меня зацепило,а может зацепит и вас,и побудит прочитать тоже.

В этом посте — об одиночестве,скрепляющей идее,человеческой сущности,спасительных советах и человеческом счастье.
 Jean Béraud, Outside The Opera Paris, 1879 

«Внутри безмерно больше остается,чем то,что выходит в словах.Ваша мысль,хотя бы и дурная,пока при вас — всегда глубже,а на словах — смешнее и бесчестнее.»

«Нынешнее время — это время золотой середины и бесчувствия,страсти к невежеству,лени,неспособности к делу и потребности всего готового.Никто не задумывается;редко кто выжил бы себе идею.»

«Скрепляющая идея совсем пропала.Все точно на постоялом дворе,и завтра собираются вон из России…все живут только бы с них достало…»

 «Слишком мне грустно было иногда самому,в чистые минуты мои,что я никак не могу всего высказать даже близким людям,то есть и мог бы,а не хочу,почему-то удерживаюсь;что я недоверчив,угрюм и несообщителен.Опять таки я давно заметил в себе черту,чуть не с детства,что слишком часто обвиняю,слишком наклонен к обвинению других;но за этой наклонностью весьма часто немедленно следовала другая мысль,слишком уж для меня тяжелая : «Не я ли сам виноват вместо них?»…

….Чтоб не разрешать подобных вопросов,я естественно искал уединения.К тому же я не находил ничего в обществе людей,как ни старался;по крайней мере все мои однолетки,все мои товарищи,все до одного оказывались ниже меня мыслями;я не помню ни одного исключения.»

Jean Beraud «Cathedrale Americaine» 1900 

«Кроме того,есть характеры,так сказать,слишком уж обшарканные горем,долго всю жизнь терпевшие,претерпевшие чрезвычайно много и большого горя,и постоянного по мелочам и которых уже ничем не удивишь,никакими внезапными катастрофами,и главное,которые даже перед гробом любимейшего существа не забудут ни единого из столь дорого доставшихся правил искательного обхождения с людьми»



«Друг мой,любить людей так как они есть,невозможно.И однакоже,должно.И потому делай им добро,скрепя свои чувства,зажимая нос и закрывая глаза (последнее необходимо). Переноси от них зло,не сердясь на них по возможности,»памятуя,что и ты человек»Разумеется,ты поставлен быть с ними строгим,если дано тебе быть хоть чуть-чуть поумнее середины. Люди по природе своей низки и любят любить из страху;не поддавайся на такую любовь и не переставай презирать. Где-то в Коране Аллах повелевает пророку взирать на «строптивых» как на мышей,делать им добро и проходить мимо,- немножко гордо,но верно. Умей презирать даже и тогда когда они хороши,ибо всего чаще тут-то они и скверны.О,милый мой,я судя по себе сказал это! Кто лишь чуть-чуть не глуп,тот не может жить и не презирать себя,честен он или бесчестен — это все равно.» 

«..И знай, мой милый, что все эти спасительные заранее советы — все это есть только вторжение на чужой счет в чужую совесть. Я достаточно вскакивал в совесть других и в конце концов вынес одни щелчки и насмешки. На щелчки и насмешки, конечно, наплевать, но главное в том, что этим маневром ничего и не достигнешь: никто тебя не послушается, как ни вторгайся и все тебя разлюбят.»

Louis Joseph Reckelbus — Winter in Bruges

«Итак: если захотите рассмотреть человека и узнать его душу, то вникайте не в то, как он молчит, или как он говорит, или как он плачет, или даже как он волнуется благороднейшими идеями, а высмотрите лучше его, когда он смеется. Хорошо смеется человек — значит хороший человек. Примечайте притом все оттенки: надо, например, чтобы смех человека ни в каком случае не показался вам глупым, как бы ни был он весел и простодушен. Чуть заметите малейшую черту глуповатости в смехе — значит несомненно тот человек ограничен умом, хотя бы только и делал, что сыпал идеями. Если и не глуп его смех, но сам человек, рассмеявшись, стал вдруг почему-то для вас смешным, хотя бы даже немного, — то знайте, что в человеке том нет настоящего собственного достоинства, по крайней мере вполне. Или, наконец, если смех этот хоть и сообщителен, а все-таки почему-то вам покажется пошловатым, то знайте, что и натура того человека пошловата, и все благородное и возвышенное, что вы заметили в нем прежде, — или с умыслом напускное, или бессознательно заимствованное, и что этот человек непременно впоследствии изменится к худшему, займется «полезным», а благородные идеи отбросит без сожаления, как заблуждения и увлечения молодости.»


«Высший и развитой человек, преследуя высшую мысль, отвлекается иногда совсем от насущного, становится смешон, капризен и холоден, даже просто скажу тебе — глуп, и не только в практической жизни, но под конец даже глуп и в своих теориях.»

«А осчастливить непременно и чем-нибудь хоть одно существо в своей жизни, но только практически, то есть в самом деле, я бы поставил заповедью для всякого развитого человека…» 
 

Alexsander Gierymski (Polish, 1850 — 1901) ‘Louvre at night’, 1892 
«Осиротевшие люди тотчас же стали бы прижиматься друг к другу теснее и любовнее; они схватились бы за руки, понимая, что теперь лишь они одни составляют все друг для друга. Исчезла бы великая идея бессмертия, и приходилось бы заменить ее; и весь великий избыток прежней любви к тому, который и был бессмертие, обратился бы у всех на природу, на мир, на людей, на всякую былинку. Они возлюбили бы землю и жизнь неудержимо и в той мере, в какой постепенно сознавали бы свою проходимость и конечность, и уже особенною, уже не прежнею любовью. Они стали бы замечать и открыли бы в природе такие явления и тайны, каких и не предполагали прежде, ибо смотрели бы на природу новыми глазами, взглядом любовника на возлюбленную. Они просыпались бы и спешили бы целовать друг друга, торопясь любить, сознавая, что дни коротки, что это — все, что у них остается. Они работали бы друг на друга, и каждый отдавал бы всем все свое и тем одним был бы счастлив. Каждый ребенок знал бы и чувствовал, что всякий на земле — ему как отец и мать. «Пусть завтра последний день мой, — думал бы каждый, смотря на заходящее солнце, — но все равно, я умру, но останутся все они, а после них дети их» — и эта мысль, что они останутся, все так же любя и трепеща друг за друга, заменила бы мысль о загробной встрече. О, они торопились бы любить, чтоб затушить великую грусть в своих сердцах. Они были бы горды и смелы за себя, но сделались бы робкими друг за друга; каждый трепетал бы за жизнь и за счастие каждого. Они стали бы нежны друг к другу и не стыдились бы того, как теперь, и ласкали бы друг друга, как дети. Встречаясь, смотрели бы друг на друга глубоким и осмысленным взглядом, и во взглядах их была бы любовь и грусть…»

08.05.2016
Previous Post Next Post

Добавить комментарий

You may also like